Конкурс! В стиле Чехова: эссе о Екатеринбурге

Блин, Анастасия — наведите порядок на сайте — почему невозможно добавить комментарий к статье про трактовку ПДД? И когда, наконец начнут приносить газету мне (Бажова 73) и знакомой  (Советская 6)? А то возгордюсь — перекрывают мне доступ к газете, как у кого попрошу почитать, так тут ему и перестают приносить...

Или ваш тираж уже менее 100 экземпляров?

 

                                                       Дмитрий Криушов
                                                           С ГОРОЧКОЙ
     Сергей Михайлович очень любит свою незамысловатую работу, он ценит ее и дорожит ею, невзирая на свой застарелый ревматизм и непредсказуемую уральскую погоду.  Может, это оттого, что он такой по природе своей, а может, просто привык, сроднился с нею. Впрочем, и раньше, еще в те времена, когда он был начальником цеха, и даже простым мастером, работа тоже доставляла ему радость: она придавала смыслу его жизни законченность, завершенность, в ней он видел нечто сакральное, торжественно – жертвенное, это был подлинный, радостный ритуал, в котором находило выражение его активное служение коллективу, обществу и родному государству. Теперь же Михайлович на пенсии, но, как и в зрелые годы, как может, так и приносит пользу людям, и это ему сладостно – приятно. И пускай сейчас у него в руках не логарифмическая линейка, а всего лишь лопата и метла, ценности собственного труда в его глазах это нисколько не умаляет, и Сергей Михайлович со скрупулезной нежностью прибирает вверенный ему участок города — ведь это его город, и его родной двор. И не столь суть важно, что живет он в нем всего-навсего с войны, а не с самого своего рождения, зато все самое доброе, самое дорогое и светлое связано именно с этими тихими домами, с этими вот деревьями, которые он когда-то сам и посадил. Вроде и прошло-то всего ничего, а вы посмотрите сами, какие они, и как они за эти годы вымахали!
     А еще он тихо и светло, как умеют лишь старики, радуется тому, что наконец-то пришла весна, а всякая весна, как и прежние весны, приносит с собой только самое лучшее: лучистое солнышко, мягкое, слегка припудренное нежными облаками, небо, и радостных, попрятавшихся на всю зиму, горожан. Да-да, те, зимние – это и не горожане вовсе, это их зыбкие копии, с которыми и поговорить-то толком не удается: скажут тебе на бегу «здравствуйте» — и в подъезд, как в нору. Или — в машину, как в берлогу. То ли дело весной: весной даже самый ворчливый сосед, навроде Зиновьича со второго этажа, тебе улыбнется, да о здоровье вежливо поинтересуется. А еще сегодня за ночь выпало мало снега, можно сказать, совсем ничего, и надо лишь немного почистить дорогу, да убрать мусор за вчерашними студентами — неряхами – и можно со спокойным сердцем идти домой, чай пить. Слегка портит настроение тот факт, что сегодня Восьмое марта, но ведь даже и к этому можно отнестись пусть и с грустью, но все же светлой? Все дело в том, что Сергей Михайлович – именно то несчастливое исключение из правила, что, дескать, женщины живут дольше мужчин, но за четыре года одиночества он к этому привык, и о своей жене всегда вспоминает с улыбкой. Наверное, если бы кто попросил бы его рассказать о ней что-то плохое, он сперва бы крайне удивился, затем задумался, и, наконец, виновато развел руками: «Не было ничего такого».
     -Здравствуйте, дядя Сережа, — останавливается возле него женщина с букетом в руках, — Не узнаете?
     -Как же, как же, — озаряется его лицо улыбкой, — Здравствуйте, Оленька, давненько Вас не видел. С праздником Вас, здоровья и всего такого… — и смущается, не зная, что сказать еще.
     Из него плохой рассказчик: вот сделать что-то – это пожалуйста, а насчет того, чтобы рассказать – увы, не по адресу. Зато он отлично помнит, как Оленька, вся в кудряшках такая, много лет назад (или вчера это было?), вместе с его сыном Димкой пекла в песочнице куличики, да поверх каждого насыпала еще горсточку, деловито  приговаривая: «С горочкой, да? Надо, чтобы было с горочкой». «Горочка» у нее звучало как «голоцька», но со временем это прошло, и Оленька, как это сейчас говорят, стала настоящей бизнес-вумен, да много про нее еще чего разного во дворе рассказывают. Тот же Зиновьич, к примеру, говорит, что она с этим кризисом совсем разорилась, и оттого Сергей Михайлович слегка в растерянности:
     -Хорошие у Вас цветы, Оленька. Муж подарил?
     -Да какой там муж! Скажете тоже, – коротко усмехается Ольга, ковыряя сугроб носком сапога, -  Дядя Сережа, а давайте я Вас украду! На часок! – и пристально, вдруг посерьезнев, смотрит на долговязого старика.
     -Ку… Куда? – опешив, прижимает тот, как древко флага, к груди черенок лопаты.
     -Ко мне домой: у Вас и так здесь все чисто, — и уверенно берет дворника под локоть, — Уделите, прошу Вас, женщине в ее праздник немного времени. А лопату мы в тамбур поставим, никуда она от Вас не денется. У меня и ликерчик сладенький есть, поговорим, а? Зачем же Вам отказываться? Вы же у меня и дома-то не были, а еще сосед называется, — и вдруг вздыхает, дергая губой, — Продаю я эту квартиру, вот. А я в ней выросла, понимаете?
     Как тут не понять? Сергей Михайлович и с ее отцом, с Борькой, дружил, и с ее матерью, Жанкой, тоже. Они потом в свой Израиль еще в конце восьмидесятых уехали, а перед этим… Многое что было, а теперь ни слуху, ни духу, не звонят и не пишут. А спросить у Ольги, как там у них дела, язык не поворачивается: а вдруг они уже померли? Неудобно получится.
     -Вы извините, что не прибрано, — наконец-то справляется с замком хозяйка, — Сами знаете, больше двух лет тут не была. Проходите, прошу Вас. А помните, как Вы нас с Димкой застукали? Ой, смех… Как у него дела – то?
     -Нормально все, в Нижневартовске он живет, на двадцать третье звонил, поздравлял.
     -Поздравлял – это хорошо, — кивает Ольга, и достает из недоукомплектованного бытовой техникой кухонного гарнитура бутылку ликера и пару фужеров, — Рюмок у меня, похоже, нет, так что придется из этого. За Вас! – затем  мечтательно улыбается и наполняет фужеры по-полной, с горочкой.
     -За нас, — одним пальцем, осторожно, чтобы не расплескать, придвигает к себе напиток Сергей Михайлович, и, касаясь лишь губами, делает глоток, — За наш дом. За наш двор. Эка ты меня любишь: аж с горочкой налила.
     -А у нас всегда все с горочкой, — наклоняется к бокалу Ольга, — У нас, в России, иначе нельзя.
     Сергей Михайлович смакует сладкий ликер и любуется своей соседкой, он счастлив оттого, что есть она, и есть этот дом, и этот город, в который наконец пришла весна. И еще он счастлив потому, что знает: и у этой женщины, и у этого города, несмотря ни на что, все еще будет хорошо, все еще будет «С горочкой».
Алексей Алексей [tectranzit1@rambler.ru]
      
 

вы умничка и талант. Много букв, но все к месту!

Кто читает Чехова в современном мире, ребята?.. Да еще и стилизует под него эссе? Давайте писать как Лукьяненко или как Стругацкие, хотя бы пытаться!!! Звезды — наше все, бытовуха забодала!!! Свадьбы, сперые ложечки, керосинки в клозете — нет нафталину!!!!!

                                                Муха.

 

Даша шла по тротуару в прекрасном настроении, пока ей в рот,
около одиннадцати, совершенно случайно не залетела муха.
Даша от удивления закрыла рот, но не остановилась.
Как это? Зачем? — первая мысль закончилась почти мгновенно,
и Даша даже похвалила себя за то, что быстро пришла в себя.

 

Сразу вслед за этим наступили раздумья. Что делать?
Выплюнуть? А что могут подумать окружающие?
Идёт по городу девушка и плюётся мухами.
Даша была членом общества защиты животных в институте,
и самая противная мысль не пришла к ней в голову.

 

Муха ползала во рту и порывалась жужжать.
Но Даша и не попыталась прислушаться.
Может как-нибудь — в кулачок?
Н-нет, в этом тоже приятного было мало.
И ничего укромного рядом нет.
Везде люди, и на скамейке возле тротуара тоже какой-то мужчина,
с газетой. А он ничего — чисто машинально отметила Даша.
Муха нервно не согласилась с ней.

 

Даша ускорила шаг, но от этого новых идей не появилось.
Муха сникла.
«Когда же это кончится, и главное — как?» — думали обе.
Недавно купленные туфли, немного жмущие, несли их
мимо детской площадки без детей, мимо скамейки у дома.

 

На скамейке сидел некто Виктор Иванович, немолодой,
но обстоятельный мужчина в неяркой голубой рубашке.
Виктор Иванович постоянно пытался начинать читать газету,
но ничего не происходившее на улице отвлекало его.
Проходившая мимо девушка напомнила ему...
Виктор Иванович с сожалением понял, что забыл — кого.
Вот если бы девушка присела на скамейку, рядом...

 

Виктор Иванович вздохнул, и посмотрел на газету.
Газета была бесплатная.
Читайте в номере.
Номера у Виктора Ивановича не было, зато было два высших образования.
Второе — лесотехническое, а первое.. он тоже не вспомнил.
Штирлиц, подумал Виктор Иванович, тоже считал, что запоминается
только последняя фраза.

 

Рядышком, на свободное место на скамейке, присела какая-то муха.
Ни секунды не медля, Виктор Иванович обрушил на неё газету.
На звук хлопка нервно оглянулась уже ушедшая было девушка.
Но ему это было уже неинтересно.
С балкона справа, мальчик без майки, уставившись прямо на него,
начал пускать мыльные пузыри.
Это было приятно.
Воздух нагрелся.
Солнце ласково улыбалось в лысину Виктора Ивановича.

 

13.03.2010  Сергей Павлов ©

Солнцу казалось, что на спине Виктора Ивановича поблёскивают крылышки.

за которую из мух ?

…У неё почти всегда печальные глаза, независимо от времени года, времени суток, будней или праздников. Она не идет легко по жизни…так уж получается…у неё.
Тонкая, нервная, искрит, пластика змеи.  Таких принимают, но опасаются.
 Вот и он – принял..и влюбился. Дело молодое, раннее, опыта – ноль и страха – тоже ноль. И..пошло – поехало. Она не подпускала близко. Любишь – люби на расстоянии. Хочешь – заслужи. Ухаживания, шквал смс, бомбежка из  милых и трогательных писем в инете и много-много халвы (она любила халву)  Ему хотелось дотронуться до её маленькой змеиной головки, погладить эти стянутые в хвост волосы, с тонким ароматом кокоса, ванили и дорогих сигарет, но…любишь? – люби на расстоянии. Ей доставляли  какое-то злое удовольствие все эти игры в «любовь», даже становилось жарко где-то в области живота. Почему? Да, просто, потому, что не верила. Как-то он притащил ей арбузы, именно притащил, приволок…штук двадцать…. она любила арбузы. Реакцией была – чуть приподнятая в удивлении бровь. И – всё. Он слёг на неделю, сорвал спину. Продолжались все эти «догонялки» год. А потом он ушёл. Он понял – любить змею – дело личного вкуса, а его вкусы менялись, ведь он был очень молод и взрослел..постепенно. Через полгода, она вдруг позвонила, ответил приятный женский голос, правда, немного простуженный. На её вопрос: «кто Вы ему?», получила ответ: «Любимая». И всё…
Елизавета Золотарёва [avizea73@mail.ru]
 

 Увиденное по дороге куда-то в городе Екатеринбург (заметки на полях…)
1. Ожидание — вечная бесконечная вещь.Снег на губах, тает, становится соленым и теплым от его губ и её слез случившегося ожидания, слезы счастливые и уставшие. Она дождалась...чего? Его. Они немолоды. Она не знает, что будет дальше, но момент осознания случившегося греет. Часы ожидания телефонного звонка, сообщения от общих друзей, сомнения в её нужности ему —  истекли. И вот он осторожно, чтобы окончательно не размазать тушь с уголка её глаза, дрожащей рукой вытирает соленую капельку, в его жизни уже были такие же трогательные слезинки и её настойчивое желание  знать, что ты принадлежишь только ей одной. Ошибочка, но корректируемая. А пока,  они идут в не своё гнездышко с бешеным ощущением счастья. И неважно, что потом, сейчас  — снег растаял.

2. Длинный брезентовый, весь в узлах, старый поводок туго затянут вокруг ствола невысокого подстриженного тополя, вцепивщегося корнями в асфальт мегаполиса. Пёс, дворянин, угольно-черный, волнуется на брезентовом ограничителе. Он ждет хозяина или хозяйку около магазина. Лохматая голова в напряжении, хвост опущен вниз...время так медленно...люди, проходящие мимо, задерживаются на секунду, сопереживая и ощущая всё нетерпение собаки, в сердцах ругая незадачливого хозяина так жестоко поступающего с животным.  И, наконец-то!
Радостный лай, буйное виляние хвоста и немедленное требование снять надоевший брезентовый ограничитель. Хозяйка, на вид лет сорока, с тяжелым застывшим лицом, потускневшими светлыми глазами и как будто смытым лицом, отвязывает пса механическим заученным движением рук, дворянин тычется мордой с собачьей непосредственностью в колени женщине, и неожиданно на лице хозяйки эмоция:  появляется что-то наподобие улыбки, и уже ожившей рукой она делится теплом, трепля жесткую черную шерсть между ушами пса. Человек и собака удаляются,  довольные друг другом в большом мегаполисе.
3. Пятничное утро, долго жду лифт...двери открываются, еду, ниже этажом лифт подхватывает пассажиров:папа и сын, лет четырех. Оба брюнеты с карими глазами. Папа явно в напряжении, довольно резко сообщает сыну: заходи, мальчик забивается в угол кабинки, молодой папа делает шаг вперед, закладывает руки за спину и отворачивается от отпрыска...я стою в другом углу лифта, рядом с 4-х летним соседом. Как-то грустно...я поворачиваюсь к малышу и подмигиваю ему за папиной спиной, он — тут же включается в общении и в ответ я получаю подмигивание карим глазом в пушистых ресницах плюс  обаятельную и  философскую улыбку, понимающего и чувствующего лучше взрослых, маленького человечка. Три минуты — и море позитива обеспечено)))
Елизавета Золотарёва [avizea73@mail.ru]